Солоноватый вкус на губах разом охладил боевой пыл охальника. Он удивленно потрогал верхнюю губу, ноздри и, отняв пальцы, увидел на них темную, почти черную кровь.

– А теперь послушай меня, недоносок, – в полной тишине прозвучал голос ведьмаря. Он не угрожал, нет: просто говорил, равнодушно и размеренно, и от этого безжизненного голоса мороз драл по коже. – Посмей только еще раз напугать Лесю, ославить либо тронуть пальцем, и руда сыщет себе сотню иных тропок. Если же не хочешь истечь ею прямо сейчас, то пойдешь к девушке, повалишься к ней в ноги, повинишься и расторгнешь помолвку, не забирая своих даров. И даже если она тебя, по доброте душевной, простит, постарайся не попадаться мне на глаза.

Побелевшее лицо парня исказилось от ужаса. Размеренная капель не останавливалась; он что есть силы стиснул пальцами крылья носа, но тогда потекло в горло, вызвав безудержный, кровяной кашель.

– А ты… – Ведьмарь замешкался, гадливо оглядывая девку, и добавил грязное ругательное слово, – помни: через твой блуд и смерть к тебе придет. Не вой, это я не проклинаю – предсказываю. Если вовремя остепенишься, может, и пронесет. Не знаю. Не уверен.

Он еще раз посмотрел на них – бледных, дрожащих, пришибленных, развернулся и пошел прочь.

– Батюшка ведьмарь! – жалостно заголосили оба ему вслед. – Вернись, прости за худые слова, не сами говорили – Кадук нашептал!

«Батюшка…» – Он злорадно ощерился и, уже не таясь, размашистым волчьим шагом потрусил к лесу.

***

Парень, как и было велено, опрометью кинулся на поиски Леси. Нашел: все еще недоумевающую, немного обиженную, но… впервые за долгое время, счастливую. Неопределенная угроза, неотступно висевшая над головой, пригибавшая к земле, отнимавшая силы и волю к жизни, исчезла, растаяла, как дурной сон. В который перестаешь верить только после пробуждения, находя в нем все больше нелепиц, и под конец сам уже не понимаешь, чем же он так тебя напугал.